Тем не менее, все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой. В сумочке ее лежало нечто,..
А сверху сеет и сеет, и стынут кости. Да разве я мог бы поверить, что в середине серенького кислого сентября человек может мерзнуть в поле, как в лютую зиму?! Ан, оказывается, может...
..) "Есть лучше и хуже меня..." "Шлейф, забрызганный звездами..." Русь ("Ты и во сне необычайна...") Сын и мать ("Сын осеняется крестом...") "Нет имени тебе, мой дальний...
Другие книги автора:
«Собрание стихотворений, том 1»
«Как прекрасна земля и на ней человек!» (по лирике С.А.Есенина)
Земля... Теплое, зеленое слово, пахнущее свежескошенным сеном, парным молоком, медовым ароматом зацветающих вишен, ласковыми материнскими ладонями. Что может быть прекраснее для человека и дороже! Корни его уходят в землю, и сам он — сын земли, он — частичка ее сердца. Земля воспитывает в нем человека, учит жить, любить, бороться, мечтать, садить и выращивать, пускать корни и заботиться о ростках новой жизни. Земля воспитывает в нем чувство прекрасного. Ее невидимые нити привязывают человека к родному дому, к яблоне, склонившейся к раскрытому окну, к песне соловья, к алому закату, сиреневому вечеру.
Именно рязанская природа воспитала чуткого, отзывчивого, доброго, прекрасного в своей простоте поэта С. Есенина. Картины родного края запечатлены в его незабываемой пленительной поэзии.
Поэт не только восхищается красотой природы, но и видит в ней одушевленное существо. В его сознании мир наполняется новыми живыми, говорящими, двигающимися, чувствующими образами: солома “неясно охает, свисая с губ кивающих коров”, “по пруду лебедем красным плавает тихий закат”, “весна — странница с посошком в лаптях берестяных”.
Ничто не может сравниться с картинами природы родной стороны, запечатленными в душе каждого человека. Пребывая вдали от родины, поэт хочет рассказать любимой женщине о чарующей красоте рязанских раздолий, когда-то наполнивших его жизнь яркими впечатлениями. Наверное, чувство тоски по дому и гордости за родной край звучит в строках стихотворения “Шаганэ ты моя, Шаганэ...”
...Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне...
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий...
В стихотворении “Не бродить, не мять в кустах багряных” перед нами предстает образ когда-то любимой девушки (“Отоснилась ты мне навсегда).
С алым соком ягоды на коже,
Нежная, красивая, была
На закат ты розовый похожа,
И, как снег, лучиста и светла.
Детали ее портрета подчеркиваются, подкрашиваются образами природы, придают ей особое очарование и прелесть.
Душевные переживания человека в стихотворениях поэта неразрывно связаны с изменениями в природе.
Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком.
Осень — в природе, осень — в душе поэта. Невесело роняет осень золото листьев — грусть одолевает поэта, его душа переполняется воспоминаниями о прошлом: “Я полон дум о юности веселой”. Детство кажется ему “страной березового ситца”. Он пишет в стихотворении “Не жалею, не зову, не плачу”:
Жизнь моя? Иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
Все же “утраченная свежесть, буйство глаз и половодье чувств” не оставляет глубокой раны в душе поэта. Он понимает, что человек — частица природы, он чувствует себя таким, и поскольку все живое подчиняется природным законам, то и он — не исключение.
Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь...
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
Стихотворения С. Есенина произвели на меня глубокое впечатление. Его необычные сравнения, трогательные строчки изумляют своей завершенностью, пленяют, заставляют восхищаться. То, что, казалось, никогда не привлекло бы внимания своей будничностью, в поэзии С. Есенина приобретает новые, свежие формы.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Пускаю Нерль в карьер и вижу, шагах в пятидесяти от меня она опять начинает, переступая с лапки на лапку, подбираться к бекасу. Хотел поспешить к ней, чтобы задержать наступление, но сразу обеими ногами попал в коровий растоп. Выбираюсь из грязи и слышу, опять эта же самая надоедливая пчела жужжит у меня в волосах во всю мочь. – Чирк! – взлетел бекас без стойки. Не успел вскинуть ружье. А какой был хороший. И вдруг мне послышалось, опять чиркнул бекас, но не взлетел. Так, однако, не бывает. «Чирк!» – сзади другой Обертываюсь, нет никого. Прислушиваюсь. Жужжит пчела в волосах, стрекочет сорока в кустах. Сделал предположение, что от волнения на ходу мне так по бекасиному сорочий крик переиначивается. Но вдруг – чирк! – а сорока сама собой. Вот тут то я и дошел до того, что обругал одну бабушку, которая при встрече вместо обычного «ни пера, ни пуха» от всего своего чистого сердца пожелала: «Пошли тебе, господи, полную сумку набить!» Измученный вошел я в лес на суходол, сел на заготовленные кем то жерди, снял шляпу, хорошо перебрал свои волосы, пчелы не было, звук перестал. Мало помалу силы мои стали возвращаться, и вместе с тем явилась моя обычная уверенность, что догадкой можно преодолеть всякую неприятность с собакой. Необходимость таких догадок вытекает, как я думаю, из неповторимости в природе индивидуумов; каждый человек, каждое животное хоть чем нибудь да отличаются между собой, а значит, невозможно для всех случаев найти общее правило и приходится непременно догадываться самому. Пока я предавался таким размышлениям, Нерль тихонько встала, что то причуяла на земле, робко взглянула на меня, сделала небольшой кружок, потом побольше. Я сказал ей тихонько, намекая на приказание лежать: «Что сказано?» Она стала приближаться, но не сразу, а тоже кругами, не дошла, опять удалилась, и опять я сказал: «Что сказано?» При этом я заметил, что Нерль, сдержанная в поиске, старалась как можно выше задрать нос и так заменяла невозможное для нее теперь копоройство потяжкой по воздуху. В этот момент у меня мелькнула догадка. Я встаю, иду вперед, и как только Нерль отходит от меня дальше десяти шагов, говорю ей тихонько: «Что сказано?» Так мы подходим к кусту...
