ящем литературном кругу молодой поэтической школы "нового сладостного стиля" (doice stil nuovo), возглавляемой его другом Гвидо Кавальканти, и в общении с вы..
Эти люди двигались как созвездия, каждый - по предначертанному пути, каждый, влекомый ничем не облегченной собственной тяжестью, в ..
С сожалением хотел было я его отозвать, но вдруг он вильнул своим великолепным, похожим на крыло, хвостом, взглянул на меня; я понял, он говорил: – Они тут ночевали, а кормились на поляне с красными цветами...
Другие книги автора:
«Какой чистый и какой русский поэт» (М. Горький) по творчеству С. А. Есенина
У каждого из нас в жизни бывают минуты, когда хочется отойти от текущих проблем и погрузиться в другой, неспокойный и волнующий мир — мир поэзии. И, открыв томик стихов любимого поэта, мы начинаем “чувствовать и мыслить по-иному”. А если посидишь с книгой подольше, то возникает ощущение, что стал соучастником какой-то неведомой тайны, чьей-то неизвестной жизни, и все глубже и глубже твоя душа проникает в стихотворения и вступает в диалог с душой поэта, которая неизменно живет в его стихах. И хочется узнавать и открывать для себя новые черты его характера, приблизиться через его образы к самому поэту. Поэт становится духовным наставником, мысли и советы ко- торого тебе дороги. Для меня таковым является Сергей Александрович Есенин.
Родился Есенин в селе Константинове Рязанской губернии. Как свидетельствуют биографы, рос озорным мальчишкой и мало чем отличался от своих сверстников. Стихи писать начал рано, лет с девяти. Наиболее известно его раннее стихотворение “Выткался на озере алый свет зари...”. Яркие, светлые образы, первые сердечные переживания, описания того родного и близкого, что окружало молодого поэта. И все это не за туманной вуалью, а прямо, откровенно. Жизнь еще не изведана, она еще не бьет и не калечит душу и чувства.
Только мне не плачется — на душе светло.
Этим светом, необыкновенной нежностью и простотой наполнены все стихи молодого поэта.
Одной из отличительных черт характера Есенина, как в жизни, так и в творчестве, была открытость. Зачастую она оборачивалась жестокими ударами и незаживающими ранами души для самого поэта.
Вот такой, какой есть,
Никому ни в чем не уважу.
Золотую плету я песнь,
А лицо иногда в саже.
Иногда жизнь наносила такие удары, справиться с которыми было практически невозможно. И тогда, ненавидя себя за свою слабость, презирая окружающую его нечисть, погружался в страшнейшую депрессию, заливал боль вином, выплескивал на бумагу:
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
В таком критическом состоянии был создан один из самых страшных и жестоких по отношению к себе циклов — “Москва кабацкая”. Вывести поэта из такого состояния было очень сложно; лишь сам он мог выбраться из этого болота. Чаще всего помогало стихийно нахлынувшее чувство:
Был я весь — как запущенный сад,
Был на женщин и зелие падкий.
Разонравилось пить и плясать
И терять свою жизнь без оглядки.
Жизнь без любви была для Есенина равносильна гибели, опустошению, отчаянию. Любовь питала его, давала надежду, являлась движущей силой его таланта. Будучи очень конкретным в описании своих сердечных переживаний, он умел сказать о чувстве так, чтобы даже у нелюбимой женщины защемило сердце:
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.
Но самое глубокое и самое сильное чувство, самую острую привязанность Есенин испытывал к Родине. Она была для поэта второй матерью (хотя я и не люблю высоких слов). Он любил ее всю, болел ею всей, эта любовь была горячей, почти фанатичной, очень болезненной.
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким “Русь”.
Есенин любил эту землю, он не желал другой. На этой земле и для нее он родился. Людям этой земли он дарил самоцветы своей души. Он любил так, как мог любить только поэт, — нежно, страстно и больно. От злобы людской, от жестокости он уходил в себя, царапая и раня душу. Умел дружить, прощать, но умел и ненавидеть. Был жесток и зол ко злу, но добр и понятлив к добру. В общем, это был самый чистый и русский поэт.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... По этим-то причинам и была организована школа для провокаторов. Политически натасканный шпик не растеряется ни на каком чешском митинге. Он первый предложит антиавстрийскую резолюцию, а потом гаркнет, как это делал полицейский комиссар Хум: "Ага, голубчики, попались!" Так возникла школа провокаторов в Праге. Там, разумеется, не вдавались в высокие материи, а выявляли и изучали те бунтарские чувства и замыслы, которые давно уже зреют в сердцах чешских граждан. В полиции была отведена специальная комната для занятий и вывешено расписание: "От 9 до 10. Изучение причин неизбежного развала Австро-Венгрии. От 10 до 11. Почему чехам не следует воевать против русских и сербов? От 11 до 12. Организация подпольных партий. От 12 до 1 ч. Наиболее распространенные оскорбления монарха и членов императорского дома, а также другие предосудительные слова и выражения. С 2 до 4. Общие основы провокаторского искусства и предварительное определение кары за недозволенные высказывания (в пределах от 2 до 15 лет тюрьмы)". Эта прекрасная программа еще больше понравилась агентам, когда на учебные пособия им выдали по пятьдесят крон. Для самых тупоголовых агентов устроили дополнительные вечерние занятия. Словом, все было организовано наилучшим образом. Занятия шли полным ходом. Полицейские агенты усердно штудировали дома свои записи, используя для этого каждую свободную минуту. В семье филера Брауна не знали, что и думать. Госпожа Браунова со слезами жаловалась соседям: - Право, не знаю, похоже, что мой Браун совсем спятил. Целый вечер перечитывает какие-то листки и кричит: "Итак, господа, после трехсот лет рабства пришло время решительных действий! Монархия - истукан на глиняных ногах; достаточно толкнуть его, и он рассыплется..." Я говорю ему: "Ты с ума сошел, мы же останемся без хлеба". А он как поглядит на меня да как зыкнет: "Молчи, дура, не суйся в политику!" И снова бегает по комнате, заглядывает в свою бумажку и бормочет: "Хватит! Довольно мы молчали, со времен Белой горы и по сегодняшний день! Я стрелять в русских не буду. И в сербов тоже не буду. Надеюсь, и вы, сударь? Разрешите представиться..." Ну, я, известно, хожу и реву. А он ругается, что я ему заниматься мешаю. "Брось,-говорю,-ты, Христа ради, все эти глупости, доведут они тебя до тюрьмы"...
