Талдыкин быстро всунул кулак в угол губ лошади, взглянул как бы мельком ей в зубы и, обтирая руку о полу, насмешливо и скороговоркой спросил: - Так не стара?..
О, смелых дум свобода! Дворец Филипппа мне открыт, Я спешился у входа. Иду и вижу: там, вдали, Моей мечты созданье, Спешит принцесса Эболи На тайное свиданье...
.. (Снова ходит.) Я проклинаю тот день и тот час, когда впервые сел писать рассказы, мне ненавистны те люди, которые говорили м..
Другие книги автора:
«Ой, ты, Русь, моя родина кроткая, лишь к тебе я любовь берегу...» (по творчеству С. Есенина)
В настоящей поэзии всегда есть какая-то неожиданность, поэтическое открытие, самобытное, неповторимое мироощущение. Такая поэзия всегда сближает, объединяет людей, и каждый из нас, таких разных, чувствует в ней что-то свое. Стихи Сергея Есенина, мне кажется, не оставляют равнодушным никого. Наверное, потому, что они затрагивают все самое чистое, искреннее, детское и тайное, что есть в каждом из нас. Слова “любовь к родине”, “родная природа” настолько затерты, что уже почти не воспринимаются, но когда читаешь Есенина, с них как бы спадает шелуха, и заново чувствуешь боль и какую-то щемящую нежность:
Звени, звени, златая Русь,
Волнуйся, неуемный ветер!
Блажен, кто радостью отметил
Твою пастушескую грусть.
Ранние стихи Есенина по своему языку, образному строю, настроению напоминают народные песни. Поэт был сыном рязанского крестьянина, и мир “золотой бревенчатой избы” с детства был ему родным. В этом мире все слито воедино: труд, праздник, вера и быт — все превращено в бытие, и все одухотворено, полно теплоты и радости жизни:
Мать с ухватами не сладится,
Нагибается низко,
Старый кот к махотке крадется
На парное молоко.
Квохчут куры беспокойные
Над оглоблями сохи,
На дворе обедню стройную
Запевают петухи.
А в окне на сени скатые,
От пугливой шумоты,
Из углов щенки кудлатые
Заползают в хомуты.
Есенин, влюбленный в поля и леса, в свое деревенское небо, в животных и цветы, чувствовал, как и крестьянин, живущий на земле, что связан с ней кровными узами. И поэтому в его стихах, как в древних песнях и бабушкиных сказках, у изб, деревьев, цветов, лошадей, ветров — чуткие человеческие души.
О красном вечере задумалась дорога,
Кусты рябин туманней глубины.
Изба-старуха челюстью порога
Жует пахучий мякиш тишины...
Удивительно по неожиданности, свежести взгляда и нежности одно из первых есенинских стихотворений:
Там, где капустные грядки
Красной водой поливает восход,
Олененочек маленький матке
Зеленое вымя сосет.
Деревья у поэта превращаются в зверей, а его звери — это “меньшие наши братья”, у которых тоже свои думы и заботы, радости и страдания. Лошади задумчиво слушают пастуший рожок, корова теребит “грусть соломенную”, кошка у окна ловит лапой луну. И все помнят, конечно, его знаменитую “Песнь о собаке”, в которой “покатились глаза собачьи золотыми звездами в снег”. Никто до Есенина не писал о животных с такой нежностью и состраданием. М. Горький сказал о нем: “Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой "печали полей", любви ко всему живому в мире и милосердия, которого — более всего — заслуживает человек”. И когда Есенин говорит о родине, то кажется, что это все о том же — обо “всем живом”, о скоротечности и радости жизни. Образ родины, России складывается у поэта из мелких штрихов-черточек: “березовое молоко по равнине”, “хаты — в ризах образа”, дед “с берестяной клюкой” и святой Микола, “в лапоточках” обходящий русский край, босяк-бродяга, что идет “проселочной дорогой, молясь на копны и стога”. Может быть, такая Русь выглядит слишком благостной и смиренной, но поэту дсрог этот ее облик:
Если крикнет рать святая:
“Кинь ты Русь, живи в раю!”
Я скажу: “Не надо рая,
Дайте родину мою”.
И в то же время Есенин, пристально вглядываясь в лицо родной земли, все острее сознает ее заброшенность и забитость, и в стихах все отчетливей проступает грусть:
...А месяц будет плыть и плыть,
Роняя весла по озерам,
И Русь все так же будет жить,
Плясать и плакать у забора.
Эта печаль, то светлая, умиротворенная, то мучительная, навсегда осталась в его стихах о России. Вся его поэзия стала признанием в любви к родине, щемящей и нежной песней о ней. В 1917 году в есенинскую поэзию врывается “ветер революции”, и поэт приветствует его, приветствует новую Русь — “буйственную”, “отчалившую”, “воспрянувшую”. Он ждал от революции осуществления мечты о “мужицком рае”, вольной, сытой, счастливой жизни на земле. Но потом пришли страшные 20-е годы. В одном из писем Есенин писал: “Мне грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал”. Наглядным дорогим образом вымирающей деревни стал для Есенина маленький “красногривый жеребенок”, вздумавший догнать поезд:
Милый, милый, смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?
За разорением деревенской “голубой Руси” Есенин увидел и почувствовал разрушение гармонии с природой, той почвы, из которой выросла вся национальная русская культура.
На тропу голубого поля
Скоро выйдет железный гость.
Злак овсяный, зарею пролитый,
Соберет его черная горсть.
Не живые, чужие ладони,
Этим песням при вас не жить!
Только будут колосья-кони
О хозяине старом тужить.
Он искренне пытался принять новую, советскую Россию, винил себя в том, что “юность светлую мою в борьбе других я не увидел”, был готов, “задрав штаны, бежать за комсомолом”. Об этом рассказывают его маленькие поэмы “Возвращение на Родину”, “Русь уходящая”, “Письмо к женщине”, “Русь советская”. И все же поэт чувствовал себя здесь чужим, бесполезным, выброшенным из жизни:
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Он никого не упрекал в своей трагедии, был готов все принять и простить, но стать поэтом “социалистических преобразований” просто не мог по своей сути:
...У вас иная жизнь, у вас другой напев,
А я пойду один к неведомым пределам,
Душой бунтующей навеки присмирев..
.
И, уходя, Есенин передал нам всю свою чистую, пронзительную, бесконечную любовь к “стране березового ситца”, свою необыкновенную искренность и человечность.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Про обезьяну знаешь?
Красавец недоверчиво улыбнулся:
- Какую обезьяну?
Ну так послушай! Бог сотворил небо и землю, знаешь?
- Ну, знаю.
Потом бог сотворил человека и сказал человеку: будешь ты, человек, жить
тридцать лет на свете, - хорошо будешь, жить, радоваться будешь, думать
будешь, что все на свете только для тебя одного бог сотворил и сделал.
Доволен ты этим? А человек подумал: так хорошо, а всего тридцать лет жизни!
Ой, мало! Слышишь? - спросил старик с усмешкой.
- Слышу, - ответил красавец.
- Потом бог сотворил ишака и сказал ишаку: будешь ты таскать бурдюки и
вьюки, будут на тебе ездить люди и будут тебя бить по голове палкой. Ты
таким сроком доволен? И ишак зарыдал, заплакал и сказал богу: зачем мне
столько? Дай мне, бог, всего пятнадцать лет жизни. - А мне прибавь
пятнадцать, - сказал человек богу, - пожалуйста, прибавь от его доли! - И
так бог и сделал, согласился. И вышло у человека сорок пять лет жизни.
Правда, человеку хорошо вышло? - спросил старик, взглянув на красавца.
- Неплохо вышло, - ответил тот нерешительно, не понимая, очевидно, к
чему все это.
- Потом бог сотворил собаку и тоже дал ей тридцать лет жизни. Ты,
сказал бог собаке, будешь жить всегда злая, будешь сторожить хозяйское
богатство, не верить никому чужому, брехать будешь на прохожих, не спать по
ночам от беспокойства. И, знаешь, собака даже завыла: ой, будет с меня и
половины такой жизни! И опять стал человек просить бога: прибавь мне и эту
половину! И опять бог ему прибавил. Сколько лет теперь стало у человека?
- Шестьдесят стало, - сказал красавец веселее.
- Ну, а потом сотворил бог обезьяну, дал ей тоже тридцать лет жизни и
сказал, что будет она жить без труда и без заботы, только очень нехороша
лицом будет, - знаешь, лысая, в морщинах, голые брови на лоб лезут, - и все
будет стараться, чтоб на нее глядели, а все будут на нее смеяться.
Красавец спросил:
- Значит, и она отказалась, попросила себе только половину жизни?
- И она отказалась, - сказал старик, приподнимаясь и беря из рук
ближнего курда мундштук кальяна - И человек выпросил себе и эту половину, -
сказал он, снова ложась и затягиваясь...
