.. Сдержанный, почти сухой, почти суровый. В обращении - чинность, пристальная внимательность, деловая серьезность...
Если оставить в стороне гений Данте и Вергилия, мы вполне сможем сравнить себя с ними, ибо ворота, что ведут в усыпальницу аббатства Сен-..
Фениса Могу ли не страдать, сеньора, От ваших слов, судите сами?..
Другие книги автора:
«Стихотворения 1910-1915, не включенные С.А.Есениным в основное собрание»
«Я последний поэт деревни» (судьба крестьянства в поэзии С.А. Есенина)
Крестьянская тема занимает одно из центральных мест в поэзии Сергея Есенина. Даже революцию он принимал, по собственному признанию в автобиографии 1925 г., «по-своему, с крестьянским уклоном». Есенин ощущал обреченность деревни под натиском города, но сердце поэта оставалось на милых нивах. В 1919г. он писал:
Русь моя деревянная Русь!
Я один твой певец и глашатай.
Звериных стихов моих грусть
Я кормил резедой и мятой.
А через год прямо заявил:
Я последний поэт деревни,
Скромен в песняхдощатый мост.
За прощальной стою обедней
Кадящих листвой берез.
На тропу голубого поля
Скоро выйдет железный гость.
Злак овсяный,зарею пролитый,
Соберет его черная горсть.
Не живые,чужие ладони,
'Этим песням при вас не жить!
Только будут колосья-кони
О хозяине старом тужить.
Есенин видел трагедию прогресса общества и техники в том, что нарушалась извечная связь человека с природой и жизнь крестьянина подчинялась не естественному, а извне заданному порядку и ритму. В «Сорокоусте» создал символизирующий эту трагедию образ жеребенка, безуспешно пытающегося догнать поезд:
Видели ли вы,
Как бежит по степям,
В туманах озерных кроясь,
Железной ноздрей храпя,
На лапах чугунных поезд?
А за ним
По большой траве,
Как на празднике отчаянных гонок,
Тонкие ноги закидывая к голове,
Скачет красногривый жеребенок?
Милый, милый, смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?
Неужельон не знает,что в поляхбессиянных
Той поры не вернет его бег,
Когда пару красивых степных россиянок
Отдавал за коня печенег?
По-иному судьба на торгах перекрасила
Наш разбуженный скрежетом плес,
И за тысячи пудов конской кожи и мяса
Покупают теперь паровоз.
Симпатии поэта целиком лежат на стороне старой деревни, а образ жеребенка куда привлекательнее, чем «мрачный железный гость» — паровоз, само приобретение которого требует гибели множества лошадей. Прошлого не вернуть на практике, но его можно возвысить в стихах над утилитарно-техническим настоящим. Есенин во множестве стихотворений и поэм оставил нам неповторимые зарисовки сельской природы, деревенского быта, крестьянского труда. Так, в одной из последних своих поэм «Анна Снегина» он утверждает красоту земли, которая одна способна противостоять ужасам войны:
Привет тебе,жизни денница!
Встаю, одеваюсциду.
Дымком отдает росяница
На яблоняхбелыхв саду.
Я думаю:
Как прекрасна
Земля
И на ней человек.
И сколько с войной несчастных
Уродов теперь и калек!
Для Есенина невозможность создания на земле крестьянского рая очевидна, но столь же очевидно и эстетическое превосходство уходящих сельских пейзажей и крестьянского быта над городскими пейзажами и бытом. Тоска охватывает его, когда он пишет о неизбежном, но безрадостном приходе «железных коней», которым суждено погубить красногривого жеребенка.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... А потом строить.
Там, верное дело, месяц погреться негде будет -- ни конурки. И костра
не разведешь -- чем топить? Вкалывай на совесть -- одно спасение.
Бригадир озабочен, уладить идет. Какую-нибудь другую бригаду,
нерасторопную, заместо себя туда толкануть. Конечно, с пустыми руками не
договоришься. Полкило сала старшему нарядчику понести. А то и килограмм.
Испыток не убыток, не попробовать ли в санчасти косануть, от работы на
денек освободиться? Ну прямо все тело разнимает.
И еще -- кто из надзирателей сегодня дежурит?
Дежурит -- вспомнил: Полтора Ивана, худой да долгий сержант черноокий.
Первый раз глянешь -- прямо страшно, а узнали его -- из всех дежурняков
покладистей: ни в карцер не сажает, ни к начальнику режима не таскает. Так
что полежать можно, аж пока в столовую девятый барак.
Вагонка затряслась и закачалась. Вставали сразу двое: наверху -- сосед
Шухова баптист Алешка, а внизу -- Буйновский, капитан второго ранга бывший,
кавторанг.
Старики дневальные, вынеся обе параши, забранились, кому идти за
кипятком. Бранились привязчиво, как бабы. Электросварщик из 20-й бригады
рявкнул:
-- Эй, фитили'! -- и запустил в них валенком. -- Помирю!
Валенок глухо стукнулся об столб. Замолчали.
В соседней бригаде чуть буркотел помбригадир:
-- Василь Федорыч! В продстоле передернули, гады: было девятисоток
четыре, а стало три только. Кому ж недодать?
Он тихо это сказал, но уж, конечно, вся та бригада слышала и затаилась:
от кого-то вечером кусочек отрежут.
А Шухов лежал и лежал на спрессовавшихся опилках своего матрасика. Хотя
бы уж одна сторона брала -- или забило бы в ознобе, или ломота прошла. А то
ни то ни сЈ.
Пока баптист шептал молитвы, с ветерка вернулся Буйновский и объявил
никому, но как бы злорадно:
-- Ну, держись, краснофлотцы! Тридцать градусов верных!
И Шухов решился -- идти в санчасть.
И тут же чья-то имеющая власть рука сдернула с него телогрейку и
одеяло...
