Есенин Сергей Александрович - Произведения - Письмо деду

Письмо деду

          Покинул я
          Родимое жилище.
          Голубчик! Дедушка!
          Я вновь к тебе пишу...
          У вас под окнами
          Теперь метели свищут,
          И в дымовой трубе
          Протяжный вой и шум,

          Как будто сто чертей
          Залезло на чердак.
          А ты всю ночь не спишь
          И дрыгаешь ногою.
          И хочется тебе
          Накинуть свой пиджак,
          Пойти туда,
          Избить всех кочергою.

          Наивность милая
          Нетронутой души!
          Недаром прадед
          За овса три меры
          Тебя к дьячку водил
          В заброшенной глуши
          Учить: "Достойно есть"
          И с "Отче" "Символ веры".

          Хорошего коня пасут.
          Отборный корм
          Ему любви порука.
          И, самого себя
          Призвав на суд,
          Тому же самому
          Ты обучать стал внука.

          Но внук учебы этой
          Не постиг
          И, к горечи твоей,
          Ушел в страну чужую.

Страницы: (3) : 123

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Стихают один за другим соловьи. – Чмок чмок! – И конец. И кажется – звенит тугая струна. – Жук? – Жук прожундел. К чему й то много жундит жуков! – шепчет Гусек. – К чему? – Да бог его знает, к чему. Молчи! Гусек нюхает табак. Сегодня табак у него сухой, – завтра будет погода отличная. А будь он сырой, Гусек не сказал бы «молчи», а – «молчите». «Ты» – знак нашего охотничьего союза. Молчу. Но лягушки квакушки отчего то вдруг проснулись, взгомонились и заглушили лягушек турлушек. – Куа куа! – передразнивает недовольный старик. Квакушки замолчали. Заголосили девки в деревне. – Эк вас! Собаки залаяли. – Пропадите вы пропадом! На колокольне сторож ударил. Глянула на небе первая звезда. Пахнуло от озими рожью. Пала роса. Тогда то, наконец, по всему росистому полю, от попова огорода и по наш Горелый пень, будто кто то невидимый хлопнул длинным предлинным арапником: крикнул перепел. – Голосистый, белый? – Купеческий! И тихо, как полевые звери, крадемся мы по росистому полю вниз, к оврагу и на ту сторону, к попову огороду. Старик на колокольне еще звонит, и еще я нахожу в уголку небес молодую звезду, и еще, и еще. Голосистый не шутит: бьет – в ушах звенит. Самка молчит. Берет опаска: тюкнет не вовремя. Расстелить бы и оправить поскорее сеть. Слава богу, молчит; чуть копается в своей темной лубяной клетке, обвязанной бабьим платком. Сытая она теперь и довольная: перед ловом Гусек напоил ее для чистоты голоса теплым молоком. Зовет голосистый. Самка молчит под сетью в пахучей росистой ржи. Осторожно берет Гусек свою кожаную, с мехом гармоники, тюкалку и тюкает. Когда самка молчит, необходимо подтюкнуть: – Тюк тюк! И наступает последний решительный миг. Самка взяла: – Тюк тюк! Если бы можно было теперь съежиться в маленький комочек, как перепел, и притаиться под глудкой. Если бы уйти по самое горло в землю и покрыться краешком сети! И загорелось же там, у голосистого перепела. Мечется он по полю, выбегает, как мышь, на межу, поднимает головку, смотрит под стеблями. И опять в рожь, и со всего маху: – Пить полоть! А она в ответ тихо: – Тюк тюк! Но ему ли отвечает она? Ведь теперь по всему полю кричат перепела...

Пришвин Михаил Михайлович   
«Гусек»