Есенин Сергей Александрович - Произведения - Кобыльи корабли

Кобыльи корабли

Есенин Сергей Александрович


Кобыльи корабли


1



Если волк на звезду завыл,
Значит, небо тучами изглодано.
Рваные животы кобыл,
Черные паруса воронов.

Не просунет когтей лазурь
Из пургового кашля-смрада;
Облетает под ржанье бурь
Черепов златохвойный сад.

Слышите ль? Слышите звонкий стук?
Это грабли зари по пущам.
Веслами отрубленных рук
Вы гребетесь в страну грядущего.

Плывите, плывите в высь!
Лейте с радуги крик вороний!
Скоро белое дерево сронит
Головы моей желтый лист.


2



Поле, поле, кого ты зовешь?
Или снится мне сон веселый -
Синей конницей скачет рожь,
Обгоняя леса и села?

Нет, не рожь! скачет по полю стужа,
Окна выбиты, настежь двери.
Даже солнце мерзнет, как лужа,
Которую напрудил мерин.

Кто это? Русь моя, кто ты? кто?
Чей черпак в снегов твоих накипь?
На дорогах голодным ртом
Сосут край зари собаки.

Им не нужно бежать в "туда" -
Здесь, с людьми бы теплей ужиться.
Бог ребенка волчице дал,
Человек съел дитя волчицы.


3



О, кого же, кого же петь
В этом бешеном зареве трупов?
Посмотрите: у женщин третий
Вылупляется глаз из пупа.

Вон он! Вылез, глядит луной,
Не увидит ли помясистей кости.
Видно, в смех над самим собой
Пел я песнь о чудесной гостье.

Где же те? где еще одиннадцать,
Что светильники сисек жгут?
Если хочешь, поэт, жениться,
Так женись на овце в хлеву.

Причащайся соломой и шерстью,
Тепли песней словесный воск.
Злой октябрь осыпает перстни
С коричневых рук берез.


4



Звери, звери, приидите ко мне
В чашки рук моих злобу выплакать!
Не пора ль перестать луне
В небесах облака лакать?

Сестры-суки и братья кобели,
Я, как вы, у людей в загоне.
Не нужны мне кобыл корабли
И паруса вороньи.

Если голод с разрушенных стен
Вцепится в мои волоса, -
Половину ноги моей сам съем,
Половину отдам вам высасывать.

Никуда не пойду с людьми,
Лучше вместе издохнуть с вами,
Чем с любимой поднять земли
В сумасшедшего ближнего камень.


5



Буду петь, буду петь, буду петь!
Не обижу ни козы, ни зайца.
Если можно о чем скорбеть,
Значит, можно чему улыбаться.

Все мы яблоко радости носим,
И разбойный нам близок свист.
Срежет мудрый садовник осень
Головы моей желтый лист.

В сад зари лишь одна стезя,
Сгложет рощи октябрьский ветр.
Все познать, ничего не взять
Пришел в этот мир поэт.

Он пришел целовать коров,
Слушать сердцем овсяный хруст.
Глубже, глубже, серпы стихов!
Сыпь черемухой, солнце-куст!


Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.

Страницы: (1) : 1

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Он говорит, что от переутомления
гибнет столько людей, что никакими благими целями этого нельзя оправдать.
Он утверждает, что именно переутомление погубило Пэнси, умершего у него на
руках три года тому назад. Разумеется, у него есть право утверждать это
безапелляционно, и он просто-напросто смеется над моей теорией, что у Пэнси
в голове была щель, через которую туда проникла нечистая сила, и что она-то
и прикончила его. "Пэнси свихнулся, - говорит Хезерлег, - оттого, что ему
слишком долго не давали отпуска и он не имел возможности поехать домой. А
поступил ли он на самом деле подло с миссис Кит-Уэссингтон, мы в точности
не знаем. Я считаю, что работа в Катабунди сетлмент довела его до полного
изнеможения: от этого он и сделался задумчивым и принял слишком близко к
сердцу самый обыкновенный флирт в письмах. Не приходится сомневаться, что
он был помолвлен с мисс Мэннеринг и что это она отказалась выйти за него
замуж. А он еще вдобавок простудился - тут ему в голову и полезла вся эта
чертовщина. От переутомления он захворал, от переутомления расхварывался
все больше и больше, от него же потом и умер, бедняга. Спишите его за счет
всей системы - один человек работал за двоих, если не за троих".
Я с этим не согласен. Мне не раз доводилось сиживать у постели Пэнси -
случалось это обычно, когда Хезерлег уходил на вызовы, а я оказывался
где-нибудь неподалеку. Несчастный доводил меня до совершеннейшего отчаяния,
описывая своим тихим, ровным голосом процессию, которая, как он говорил,
все время проходит у его изголовья. Рассказывать так упоенно умеют только
душевнобольные. Когда он пришел в себя, я посоветовал ему записать все с
начала до конца, зная, что этим он облегчит себе душу. Если мальчишка узнал
какое-нибудь новое неприличное слово, он не успокоится до тех пор, пока не
напишет его мелом где-нибудь на двери. И это тоже своего рода литература.
Он был в сильном нервном возбуждении, и этот проклятый журнальный
язык, которым он стал описывать свои переживания, нисколько его не
успокоил...

Киплинг Редьярд (Kipling Rudyard)   
«Рикша-призрак»